Шаг за шагом, раскачиваясь из стороны в сторону и придерживая спортивную сумку рукой, я поднимаюсь по лестнице. Двенадцать ступеней вверх, первый пролёт, надпись на стене «Людка-дура», неловко закрашенная бурой краской. Пахнет блинами, жареной картошкой, кошками, пылью. Пролетарским подъездом.
Ключ с лязгом входит в замок. Два поворота. В нижнем замке ключ не проворачивается. Значит Ксана дома. Хотя, где ей ещё быть.
Дома пахнет макаронами по-флотски, средством для мытья полов, Оксанкиными духами и самой Ксаной. Я улыбаюсь знакомым запахам и сбрасываю сумку с плеча. Потом, упираясь руками в стену, скидываю с ног кроссовки, цепляя их одну за другую. Развязывать шнурки мы так и не научились, не смотря на всю Ксанкину воспитательную работу. Все аргументы, что «от твоих лап остаются на обоях следы» и что «кроссовки так скорее рвутся», отметаются мной с мрачной настойчивостью.
Что-то не так. Ксана не вышла меня встречать. Если бы свет горел в комнате, было бы понятно - в И-нете моя принцесса, спорит с единомышленницами, треплется с кем-нибудь в чате или гоняет монстров по подвалам. Но свет горит на кухне. И она не вышла меня встречать.
На секунду я замираю, мысленно прокручивая возможные и невозможные неприятности, которые могли на нас свалиться. Так, у меня загулов не было, с деньгами проблем нет, Витюнчик не всплывал. Что ещё? Не успев решить что, я бросаюсь на кухню.
…И спотыкаюсь на пороге. Совершенно рефлекторно моя глотка издаёт полувсхлип-полувздох и сжимается настолько, что больше ничего я протолкнуть не могу. А надо бы…
Ксана сидит на самом краешке стула, в своём летнем прозрачном халатике, хотя уже не тепло. Прямо скажем, очень даже не тепло; конец сентября в Прибалтике, это вам не лето. Так что Ксана должна себя чувствовать слишком свежо. Наверное, она и чувствует. Но Ксана в этом халатике не просто красивая. Она меня с ума сводит. Она, с её светло-каштановыми волосами, огромными карими глазами и… и…
И у её ног сидит ЭТО. На миг у меня темнеет в глазах.
Ненавижу собак. С тех самых пор, когда меня порвала соседская овчарка, с тех самых пор, когда я спасалась от неё на дереве, а папка меня с этого дерева снимал. Разодранная нога болела, носок и сандалия пропитались кровью. Когда папка ненароком ухватил меня за ступню, в сандалии противно захлюпало и капли крови падали на землю, тут же поддёргиваясь пылью. Потом папка держал меня на руках и шептал на ухо: «Ну, тихо, тихо… Солдаты не плачут». Я старалась не плакать, но от невыносимой обиды и испуга слёзы просто выжимало изнутри.
И теперь у Оксанкиных прекрасных ног сидит остроухое, белобрысого цвета создание, с красными глазками, и розовой проплешиной на горбатой морде. Говорят, что вот это, произошло в результате скрещивания крысы и свиньи. Верю.
Поднимаю глаза на Ксанку. Слова «красавица и чудовище» были бы уместны как никогда. Если бы я не начала догадываться, что эта ошибка природы делает на нашей кухне. И зачем на Ксане именно этот халатик.
-Это, блин, что? - наконец, выталкиваю я.
-Это соба-ачка. - отвечает она невозможным голосом.
Мой разум тонет. Только она может сказать про эту тварину «соба-ачка». Только у неё может быть такой взгляд - беззащитный и отчаянный, цепляющийся за меня в последней надежде на милость.
К несчастью, взгляд мой опять натыкается на блондинистого монстра.
-И что она делает здесь?
Какого хрена я спрашиваю?! Я ведь знаю ответ. Соба-ачка, скорее всего, потеря-ялася. И встретила, на мою беду, именно Оксану Арсенич, мою любимую девушку. И Ксана, то ли от большого ума, то ли от большого сердца, где помещается жалость ко всем сирым, убогим и судьбой ушибленным, решила соба-ачку приютить. В нашей, между прочим, квартире.
-Я её нашла. На улице.
Ну да! Мои догадки с блеском подтверждаются. Я на эту собачень смотреть боюсь, а моя принцесса не побоялась притащить её домой. У соба-ачки чёрный, утыканный четырёхгранными бляхами ошейник. В самый раз для монстров и юных металлистов. В сопливой юности у меня был похожий. Правда, не такой красивый.
-Пусть она у нас пока поживёт. - выпаливает Ксана, набравшись смелости.
До того как я успеваю заорать «Нет!», псина предпринимает попытку наладить отношения. Она неуклюже поднимает бочкообразное тело на четыре обрубка, и вразвалку идёт ко мне. Удрать я ещё могу, но перед Оксанкой делать этого не буду. Если это хвостатое недоразумение попытается… Собака утыкается широким лобешником мне в лодыжку. И замирает.
Я не гляжу на Ксану, но точно знаю, что она сейчас умиляется. А не гляжу я на Ксану потому, что боюсь пропустить момент, когда бультерьерша перейдёт в атаку и закончит дело, начатое соседской овчаркой. То есть, когда она откусит мне ногу.
-Вот видишь, - слышу я Оксанкин голос. - Она совсем не злая. Совсем, совсем.
Заслышав новую хозяйку, псина разворачивается и ковыляет обратно. С трудом давлю в себе желание засветить ногой по толстой заднице. Будь на мне хотя бы домашние тапки, а ещё лучше кроссовки, и уж совсем хорошо - туристские ботинки, вариант для горных походов. Желание такое жгучее, что в глазах темнеет, и я из последних сил цепляюсь за дверной косяк.
-Пожалуйста, - говорит Ксана, укладывая в это короткое слово, мольбу, надежду и желание подлизаться. - Пожалуйста, Зверуня.
-Оксана, у собаки наверняка есть хозяева. - рычу я вполголоса, хотя больше всего мне хочется сорваться и орать на Оксанку до тех пор, пока с её лица не слезет это дурацкое, счастливое выражение.
Но орать я опасаюсь, потому что знаю, как собаки реагируют, когда кричат на их хозяев. М-мать, я в своём доме не могу делать то, что хочу! Меня душит ярость, и выплеснуть её не на кого.
-Не надо, Зверуня, - умоляюще говорит Ксана. - Не смотри так. Она поживёт, придут хозяева и заберут её.
Ну, как всё просто! Вот придут и заберут! Проблема в том, что промежуток между «поживёт» и «придут» может оказаться неоправданно большим. Я за это время запросто могу сойти с ума, если только раньше меня не убьёт вот то красноглазое чудовище.
-Я завтра же начну искать хозяев. - официально предупреждаю я. - И нечего скулить потом…
-Хорошо. - подозрительно быстро и чересчур покладисто.
До того как я успеваю сообразить - отчего, Оксанка начинает тарахтеть с пулемётной скоростью:
-Ты иди, умывайся. Есть будешь? Так я разогреваю. И тапки обуй. Собака, место, место.
Ничего себе! Она уже и место в нашем доме заимела.
Под аккомпанемент таких невесёлых мыслей я плетусь в ванную.
И как они друг друга находят? Почему из сотен людей на улице, эта горбоносая тварь выбрала именно Ксанку.
Тут целый день вертишься, строишь продавцов, собачишься с экспедиторами, материшься с охраной, потом приходишь домой, и что?!
Я срываю с себя одежду и швыряю её на пол. Да что же такое! Ну, что бы этой белобрысой твари было попасть под самосвал на глазах у Ксанки. Отплакала бы моя жалостливая девочка у меня на плече и все дела. Так нет, ё-моё, встретились два одиночества мне на голову.
Дверь душевой кабины задвигаю с грохотом. Врубаю холодную воду. Мне что, забот в жизни мало?! Ещё и бультерьер… Ненавижу собак. А если хозяева не найдутся? А если она бешеная? А если у неё в башке замыкает? С бультерьерами такое сплошь и рядом. Два месяца назад пристрелили же какую-то монстру собачьего племени за нападение на ребёнка. Чего, спрашивается, не пристрелили и эту паскуду, ворошиловские стрелки, маму их…
Дверь ванной открывается совершенно беззвучно, и я краем глаза замечаю движение. Маячит уже. Тапки принесла. И будет сейчас ругать, что гуляю босиком. И что одежда на полу. И что руками в стену упираюсь, как зэк при обыске. И что кроссовки снимаю, не развязывая шнурков. И что стою уже пять минут под холодной водой. И что…
Молчит. Молча подбирает одежду, разглаживает руками и аккуратно складывает. Мне становится стыдно.
-Выходи уже, - говорит она. - Ты же не моешься, ты меня слушаешь.
Ну, вот откуда она знает? Я же не меняю позы, я вообще, никак не даю понять, что вижу её. Из принципа остаюсь в душевой, но добавляю тёплой воды. Я ведь знаю - проверит.
Когда я выхожу из кабины, она уже сидит в своей излюбленной позе - по-турецки, прямо на стиральной машине, упираясь локтями в коленки. И смотрит на меня. Она ведь знает, что мне это не нравится. Она знает, что от её взгляда внутри у меня всё поджимается. Она знает, что я до сих пор смущаюсь, когда она видит меня без одежды. Она знает, что я чувствую себя неловко и оттого злюсь.
И ещё она знает, что я никогда не позволю прорваться этой злости.
Я сдёргиваю с крючка полотенце и начинаю вытираться. Она не отводит от меня глаз. А я демонстративно не смотрю на неё. Хмурюсь. Неторопливо вытираюсь, и, наконец, бросаю полотенце на трубу. А затем, делаю то, что мне больше всего хочется сделать - быстро шагаю к ней, наклоняюсь и целую в согнутую коленку. Раз, другой, третий, пьянея от запаха её кожи. Она вздыхает еле слышно, и её рука осторожно касается моей спины. И всё… Интим окончен.
-У тебя спина мокрая. - вопит она возмущённо.
Я не успеваю разогнуться, как она выворачивается, и чуть не саданув меня коленкой по носу, срывает с трубы полотенце.
-Повернись. - командует Ксана.
Я зажмуриваюсь и коротко выдыхаю. Но послушно поворачиваюсь. Она соскальзывает с машины и начинает вытирать мне спину.
-Как так можно! Осень на дворе, а ты стоишь под холодной водой. А потом не можешь вытереться как следует. Ты что - хочешь опять?.. - яростно выговаривает она.
Вопрос риторический. Я не хочу опять. Моё прошлогоднее воспаление лёгких Ксана перенесла куда тяжелее, чем я сама. По настоящему плохо мне было только тогда, когда меня уволили с предыдущей работы. По новому времени больничные больше трёх дней не приветствовались.
-Одевайся, давай! - приказывает она. - Нечего тут стоять в чём мать родила.
Ах, нечего, да?! Я натягиваю домашнее и не отказываю себе в удовольствии заметить подчёркнуто равнодушным тоном:
-Ты бы, сестрёнка, халатик сменила. А то, ты чего-то всё налегке, налегке. В жар тебя, что ли, кидает?
Есть контакт! Ксана вспыхивает и взвивается, но быстро передумывает возражать. То-то! Знает, кошка… А то видали мы вас в таких халатиках!
-Мотри у меня, жана. - с угрозой говорю я. - А то возьму трапку и пойду наводить порадку.
Папка так говорил когда-то.
На выходе из ванной комнаты, всё моё хорошее настроение моментально исчезает. Потому что в коридоре стоит и приветливо машет хвостом эта… Гадского вида собака.
Оксанкина спина напрягается испуганно, но голосочек звучит, как ни в чём не бывало:
-Место, собака! Я кому приказала!
Усеньки-пусеньки! Приказала она!
-Место, 6лядь! - коротко рявкаю я.
Теперь Ксана дёргается как от удара. Ах, чёрт!.. Зря я так… Но псень уходит вразвалку в тёмную комнату, и кажется, проявляет при этом некоторую прыть. Мол, вот, какие мы послушные.
-Не надо кричать. - вдруг говорит Ксана бесцветным, еле слышным голосом.
У меня внутри всё замирает. Когда она говорит так, я не могу слышать, это больно, это больнее, чем когда тебя лупят проводом в резиновой оплётке, чем ботинками под дых, больнее, чем когда папка умер, больнее…
Она выпрямляется и идёт на кухню. Спина напряжённо-прямая. Хочу прикоснуться и боюсь.
На кухне она молчит. Поджав губы, накладывает макароны на тарелку. Я молчу, хотя надо сказать: «Хватит!». Но если скажу, вполне может статься, что тарелка отправиться в последний полёт мне в голову. Ладно, обожруся и помру молодой. Молча. Тем более, после сегодняшних стрессов столько калорий перегорело…
Я ем, не поднимая глаз. Она сидит рядом. И опять смотрит. Вот только куда? Обычно ей нравится смотреть, как я ем. Хотя чего тут может нравиться? Ну, давится человек макаронами по-флотски… Я бросаю на неё вороватый взгляд. И облегчённо перевожу дыхание. Она смотрит на меня и улыбается.
-Что лыбишься? - с упрёком спрашиваю я. - Весело тебе, да?!
-Вы с ней похожи. - вдруг выдаёт она. - Вы даже едите одинаково.
Я не швыряю вилку. Она сама выпадает, грохается в тарелку и со смачным шлёпаньем выбрасывает оттуда макароны.
-Ты что хочешь сказать? - дрожащим голосом вопрошаю я. - Что я похожа на крысу-переростка? Так что ли? Ну, спасибо! Вот уж комплимент, так комплимент. Отвесила от всей души…
Оксанка сначала пугается, а затем начинает ржать. Вот именно - ржать! Такое с ней бывает редко. А я пока раздумываю, обижаться мне или нет.
-Да нет же! - весело фыркает она. - Вы с ней одинаковые. Но не внешне. Понимаешь, она двигается похоже. И ест также… задумчиво. И выражение глаз у неё при этом такое же, как у тебя - отсутствующее. Как будто вы выполняете, какую-то привычную, надоевшую работу.
Поэтесса! Ем я задумчиво, с отсутствующим выражением морды лица. И хожу, судя по всему, враскоряку.
Потом я сгребаю разлетевшиеся макароны обратно в тарелку, а Ксана вытирает тряпкой стол.
-Доедай. - отдаёт она команду.
И я, вместо того, чтобы возмутиться, послушно ем. В тарелке ещё что-то остаётся, но сил съесть это уже нет, и я вяло дожёвываю, думая, как бы сказать, что я не в состоянии... И в этот момент, она, молниеносно перегнувшись через стол, целует меня в уголок рта. Я отшатываюсь и с возмущением проглатываю недожеванное.
-Извращенка! - в сердцах восклицаю я. - Сколько раз говорено. Дай человеку доесть. Потом лезь лизаться. Терпеть не могу!
Не могу понять, почему это её так возбуждает, но почти каждый наш совместный обед или ужин заканчивается одинаково. Она лезет целоваться, когда я ещё ем. Так сказать, попытка предложить на десерт себя.
В глазах у Оксанки шкодливый блеск. Я знаю, говорить и ругаться бесполезно. Она всё равно добьётся своего. Опыт в этом деле у неё колоссальный. А на моё предубеждение она плевать хотела. Ксана просто не знает что такое «предубеждение». Она такое слово ни в жизнь не запомнит, потому что слово для неё бесполезное.
-Доедай, давай. - вкрадчивым тоном говорит она.
-Не могу, - я исподлобья смотрю на неё. - Не лезет уже.
-Правда? - её рука лежит на столе ладошкой кверху. - Как в сарае, сегодня? Как Юрка? А баба Валя с Инесской?
-Нормально, - моя ладонь осторожно ложится поверх её ладони. - Всё как всегда.
-У тебя всегда нормально, - её пальцы сжимают мою ладонь. - А потом ты приходишь домой и рычишь на меня. Зверина.
-Я не специально, - мои пальцы скользят по её ладошке. - Я…
Ёрш, да что же за гадство?!! В дверном проёме стоит заскучавший в темноте монстр и смотрит на меня с понимающей ухмылкой. Эта срань белобрысая, ещё и ухмыляется!
Видя, как изменилось моё лицо, Оксанка стремительно оглядывается и срывается с места, выдёргивая свою ладонь из моей.
-Иди на место, - уже из полутьмы коридора командует Ксана. - Иди, кому я сказала. Ты как себя ведёшь! Фу, какая собака!